21 ноября 2018 года 02:56 | последнее обновление произошло в 01:28 (МСК)
 
 
          18+
 
    

Анна Керн: любовь и диагноз

13.06.2007 00:36   культура


За чересчур язвительные и вольнолюбивые стихи поэт был наказан ссылкой в село Михайловское. А что такое ссылка для Пушкина? Он был изъят из привычной и необходимой ему культурной среды, помещен туда, куда и письма-то доходят через раз, где и поговорить-то не с кем. В век интернета трудно представить себе полнейшую изоляцию человека, оказавшегося в сельце под Псковом!

Естественно, поэт рвался на свободу. И тут уж возникали самые неожиданные проекты. Его друг, Алексей Вульф, предложил увезти с собой Пушкина за границу под видом крепостного слуги. Были и другие затеи, но все, к счастью, ограничилось обсуждениями. Но один вариант друзьям Пушкина так понравился, что его практически пустили в ход и создали немалую суматоху.

Трудно сказать, что послужило поводом к неожиданному диагнозу, по поводу которого все принялись бить тревогу. Пушкин был молод, здоров, как бы теперь сказали — спортивного сложения, много плавал и ездил верхом, увлекался фехтованием. Но в переписке все чаще стало появляться слово «аневризм» (или «аневризма», тогда заимствованные слова на глазах меняли род). (В словаре Даля оно объясняется так: «растяжение, расширение боевой жилы (артерии); кровеная-блона».) Все пушкинские друзья и родственники вдруг забеспокоились, что этот самый непонятно откуда взявшийся аневризм вдруг сведет его в могилу.







Вот что писала мать Пушкина, Надежда Осиповна, с одобрения его друга, Василия Жуковского, на имя Александра I: «Государь, вопрос идет об его жизни. Мой сын страдает уже около 10 лет аневризмом в ноге. Вначале он слишком мало обращал внимания на эту болезнь, и теперь она угрожает его жизни каждую минуту, в особенности потому, что он живет в Псковской губернии — в месте, где совершенно отсутствует врачебная помощь. Государь! Не отнимайте у матери предмета ее нежной любви! Благоволите разрешить моему сыну поехать в Ригу или в какой-нибудь другой город, какой угодно будет вашему величеству приказать, чтобы подвергнуться операции, которая одна еще дает мне надежду сохранить его».

Вот и возникло в пушкинской биографии название нашего города.

В других письмах, правда, речь идет о Пскове, что у Пушкина тоже не вызывало восторга: «Псков для меня хуже деревни, где по крайней мере я не под присмотром полиции»... Но так или иначе сам Пушкин отчаянно сопротивлялся этим попыткам его исцелить и отказывался ездить к докторам.

Что не удивительно — никакого аневризма у него не было, и первый же опытный врач поставил бы суровый диагноз: симулянт здоров и может просидеть в своем Михайловском без медицинской помощи еще очень долго. Друзья, желая хоть как-то вытащить поэта из глуши, явно перегнули палку... А сам он писал Жуковскому с тем расчетом, чтобы письмо можно было показать близким к Александру лицам:

«Я справлялся о Псковских операторах (имеются в виду хирурги); мне указали там на некотораго Всеволожскаго, очень искуснаго по Ветеринарной части и известнаго в ученом свете по своей книге об Лечении лошадей... Дело в том, что 10 лет не думав о своем Аневризме, не вижу причины вдруг о нем разхлопотаться — я все жду от человеколюбиваго сердца Императора, авось-либо позволит он мне современем искать стороны мне по сердцу и лекаря по доверчивости собственнаго разсудка, а не по приказанию высшаго начальства».

Но настал день, когда диагноз Пушкину потребовался...

В середине июля Пушкин писал своему другу Плетневу: «Скажи от меня Козлову, что недавно посетила наш край одна прелесть, которая небесно поет его Венецианскую ночь на голос гондольерскаго речетатива; я обещал о том известить милаго вдохновеннаго слепца. Жаль, что он не увидит ее, но пусть вообразит себе красоту и задушевность; по крайней мере, дай Бог ему ее слышать!»

Эта прелесть была Анна Петровна Керн, супруга пожилого генерала Ермолая Керна, в то время — военного коменданта Риги. Ее отдали замуж, когда ей еще не исполнилось семнадцати. Семейная жизнь не заладилась. Скитания по гарнизонам — Анна за недолгий срок успела пожить в Дерпте (Терту), Риге и Пскове — были обременительны. Юная генеральша безмерно тосковала и норовила при первой возможности уехать от мужа — к друзьям, к родственникам, куда угодно, лишь бы подальше...

Анна Керн и Пушкин впервые встретились в 1819 году в Петербурге, но не обратили друг на друга особого внимания. Потом, живя на Украине, в Лубнах, у родных, Анна подружилась с соседом — поэтом и помещиком Аркадием Родзянко, а он переписывался с Пушкиным. Генеральша приняла участие в этой шутливой переписке, а потом устроила так, чтобы летом 1825 года поехать в гости к своей тетке Прасковье Александровне Вульф-Осиповой в Тригорское — то есть фактически в гости к Пушкину, который живмя жил у друзей в Тригорском.

В Тригорском она провела месяц. Каждый день Пушкин приезжал в гости, а накануне отъезда подарил Анне первую главу «Евгения Онегина». Между страниц лежало стихотворение, ставшее хрестоматийным: «Я помню чудное мгновенье...»

19 июля Анна Петровна с теткой, Прасковьей Александровной, и с кузинами уехала в Ригу. Все окружение Пушкина было уверено, что тетка нарочно увезла красивейшую из своих племянниц во избежание бурного, в стиле Пушкина, романа. Но Анна Керн дала Пушкину разрешение писать ей письма, и уже 21 июля было отправлено первое из них.

Прасковья Александровна, обожавшая Пушкина, прекрасно понимала, что этот роман сильно осложнит жизнь и ему, и племяннице. Возможно, примешалась и легкая ревность. Поэтому тетушка сделала все возможное, чтобы помирить Анну и ее законного супруга.

Пушкин ревновал — не понять, в шутку или всерьез. Пушкин острил по поводу еще не знакомого ему Керна и от души желал ему новых приступов подагры. Прасковья Александровна меж тем нашла для Пушкина рижского хирурга, некого Руланда, и тут-то поэт призадумался. В Псков ехать он не желал, звать врача к себе в Михайловское — тоже, но вот поездка в Ригу... встреча с супругой рижского военного коменданта...

Впрочем, операции он упорно не желает — псковские врачи рассказали ему, что потом его ждет постельный режим, и надолго, и он сообщает от этом чуть ли не всем своим корреспондентам, уверяя, что в таком случае умрет не от аневризма, а от скуки. Хотя выбраться в Ревель или Ригу было бы неплохо — оттуда можно каким-либо образом удрать за границу!

Но план такого побега должен соблюдаться в секрете. Пушкин же так активно требовал у своего брата и у издателей денег, что поползли слухи: деньги ему нужны для побега.

А дальше забурлили страсти. Прасковья Александровна, видя, что активная переписка с поэтом может опять поссорить племянницу с мужем-генералом, в конце концов сама поссорилась с Анной Керн и уехала в Тригорское.

В начале октября 1825 года Анна Петровна опять побывала в Тригорском, уже вместе с Ермолаем Федоровичем, который помирил ее с тетушкой. Пушкин, более остроумный, чем был в состоянии вынести генерал, очень старому служаке не понравился.

Переписка на французском языке продолжалась, и неизвестно, куда бы она завела поэта, но, во-первых, Керн уехала в Петербург, успев еще из Риги послать Пушкину в подарок последнее издание Байрона, а во-вторых, случилось 14 декабря 1825 года. Он, уже сев в сани, чтобы ехать в Санкт-Петербург к друзьям, чудом остался в Михайловском — вернулся, потому что дорогу ему перебежал заяц. И поэтому не стал участником декабрьских событий, не был посажен в Петропавловскую крепость и избежал Сибири.

Возможно, мы больше знали бы о планах пушкинского путешествия, если бы сохранились ответные письма Анны Керн. Но, скорее всего, ожидая неприятностей в связи с делом декабристов, Пушкин уничтожил немало из своей переписки с близкими людьми.

В дальнейшем Анна Петровна рассталась с мужем, поселилась в Санкт-Петербурге и была связана с литературно-семейным кружком, в который входил и Пушкин. Очевидно, их поэтически-почтовый роман все же получил развитие — в письме Соболевскому (конец марта 1828 года) Пушкин недвусмысленно сообщает о близких отношениях с Керн. Они остались друзьями и после женитьбы поэта.

Что же касается Риги — Пушкин умудрился побывать у нас виртуально. Его приятель Вульф, учившийся в Дерпте и бывавший в Риге, привез ему в подарок череп. Непонятно, где он этим сокровищем разжился на самом деле, но пушкинское воображение явило ему не более не менее как... Домский собор с его множеством эпитафий на стенах:

«Покойником в церковной книге

Уж был давно записан он

И с предками своими в Риге

Вкушал непробудимый сон.

Барон в обители печальной

Доволен, впрочем, был судьбой,

Пастора лестью погребальной,

Гербом гробницы феодальной

И эпитафией плохой».

Трагикомическая история о похищении баронова скелета, изложенная пятистопным ямбом, входит во все собрания сочинений Пушкина. Череп же он подарил барону Дельвигу, своему лицейскому товарищу, утверждая в стихах и в прозе, что это останки его грозного предка. Может, и так — Пушкину виднее. Нам же остается радоваться тому, что хоть и не он самолично, но его муза у нас побывала.

www.snezhny.com

 

КОММЕНТАРИИ

 

КУЛЬТУРА

Гаври Банай «послал» в прямом эфире полмиллиона израильтян

20.11.2018 13:15
Шарон Галь позвонил израильскому артисту Гаври Банаю с тем, чтобы выяснить, зачем тот намерен читать со сцены письма палестинских террористов.

Гаври Банай будет читать в Синематеке письма террористов

20.11.2018 12:13
Синематека Тель-Авива проведет мероприятие, посвященное международному Дню Прав Человека.

 

Премьер проводит «расистскую политику» против палестинцев

14.11.2018 17:19
Стоит отметить, что басист Pink Floyd говорит, что он не антисемит, но содействует бойкоту Израиля

В Польше найден 150-летний свиток Торы

06.11.2018 23:31
Свиток Торы был спрятан евреями 76 лет назад

 

Встреча Франциска с делегацией Конгресса горских евреев

06.11.2018 19:31
Папа Римский обратился к участникам встречи и упомянул свой визит в еврейскую общину в ходе апостольского визита в Литву

Зильбер: закон «о лояльности в культуре» — оксюморон

06.11.2018 19:18
Законопроект создает реальные конституционные трудности

 
    1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 

Книга в тему

«Скальпель разума и крылья воображения. Научные дискурсы в английской культуре раннего Нового времени»
Лисович Инна

Книга посвящена истории формирования науки во второй половине XVI — начале XVIII в. и культурным контекстам, в которых это происходило. В центре внимания находятся связанные между собой явления: научный метод, доказуемые теории, доступный язык, открытые научные сообщества и реакция горожан на демонстрацию опытов, публичные лекции и прочитанные исследования. Благодаря доступности научных текстов и экспериментов в это время переосмысляются такие способности души, как зрение, воображение и память, ставшие основанием нового знания, обеспечившие доверие к опыту, новым формам трансляции и сохранения информации. Происходит изменение статуса науки, ученого, научно-образовательных учреждений и научных практик, что привело к взаимовлиянию свободных искусств в области языка, концептов, идей. Это породило поэтическую рефлексию над новой картиной мира и стремление вписать в свой опыт бытия новое знание. Ученые, нередко использовавшие в работах поэзию и риторику, видели в них способ, которым можно привлечь внимание к своим работам патронов и любознательных горожан. Для широкого круга гуманитариев — культурологов, философов, филологов, историков науки и искусства.
 

Партнёры

Другие новости